Эдгар Лейтан (edgar_leitan) wrote,
Эдгар Лейтан
edgar_leitan

Categories:

"Брахмо или Брахман": к слову о принципах перевода и интерпретации санскритских научных текстов

[Oб Академии и её противниках: В продолжениe давней полемики]



Один мой читатель (sir-reistlin) изложил в своём посте мысли, которые меня как санскритолога, занимающегося в том числе переводом и истолкованием древнеиндийских философских и религиозных текстов, не могут в той или иной мере не волновать. Тематический круг очерчивается всё той же вечной проклятой и типически формулируемой альтернативой, которая звучит примерно как дилемма: Традиция versus Академия.


Сначала я хотел ограничиться кратким комментарием к посту, но потом понял, что хочется более чётко сформулировать свою позицию в ответ на такой известный и, увы, порочный подход к теме — самому для себя. Возможно, что и кому-то другому, заинтересованному в предмете обсуждения, это покажется небезынтересным Главная мысль известна и типична для многих критиков академического востоковедения со стороны мнящих себя представителями т. н. "живых традиций", от буддистов до неоиндуистов. Её пропоненты отказывают представителям академической науки в праве аутентично истолковывать и даже переводить те или иные тексты, дошедшие до нас, скажем, на санскрите.

Шумерологи или ассириологи оказываются здесь парадоксальным образом в более выгодном положении, так как едва ли кто из наших современников, кроме разве что безнадёжных сумасшедших эксцентриков, будет претендовать на знание "традиций" из источников, внеположных дошедшим до нас надписям на сосудах или глиняных клинописных табличках. В области религиозных и философских традиций древней и классической Индии или буддизма таких претендентов на знание внеоположной текстам "истины" гораздо больше.

Всякая сериозная академическая наука живёт не только своим эзотерическим воляпюком и специфическими узкопрофессиональными целями, но и здравой, адекватной популяризацией среди неспециалистов, способствуя культурной рецепции своих идей и достижений в обществе вообще и сообществе гуманитариев в частности. Однако подлинные научные открытия, особенно в наш век измельчания задач гуманитарных наук и разветвившейся специализации, нередко кажутся любителю скучными и неинтересными. Гораздо более яркими и многообещающими мнятся альтернативы, предлагаемыми не обычными любителями, но дилетантами, чуть более знакомыми с объектом и претендующими на своего рода глубину в освещении проблематики.

Ещё одно отличие академических учёных от добросовестных дилетантов: первые из хорошего знания чрезвычайной сложности своего объекта (например, в нашем случае, философских традиций древней Индии или, в частности, буддизма) будут крайне осторожны с обобщениями, оперирующими на уровне "индийской" или "ведической традиции" (что в общем-то звучит как nonsense, вроде "европейской традиции"), предпочитая ограничиваться хорошо известным для себя материалом. Вторые крайне любят слово "истина" и не очень доверяют филологам, представляя их "всего лишь филологами".

Интересно, что второй подход характерен также для некоторых студентов той же санскритологии или буддологии западных (европейских и американских) университетов (про студенческий контингент российских аналогов я знаю гораздо меньше). В своей специальности, в силу её непосредственной связи с специфическим объектом (санскритскими текстами, несущими знания определённого типа, идеализируемые ipso facto) такие студенты ищут как бы особый, элитарный духовный путь. Этот крипторелигиозный настрой обычно мало ценит добротную академичность как таковую. Его носители в процессе своего обучения в университете и возрастания знаний либо начинают со временем более трезво воспринимать свой романтизм и более почтительно относиться к академической учёности, познав стоящие за ней кропотливые труды, либо просто покидают университет, инфантильно сетуя на "пороки западной университетской системы". Иные отправляются искать индийскую премудрость где-нибудь в многочисленных индийских ашрамах, где можно особо не истязать себя конкретными знаниями санскрита, зато жить "на халяву" и "заниматься философией", не утруждая себя скучным и внешне малоэффектным, потому что длительным и рутинным, начётничеством в текстах самих философских традиций.

Итак, всё это было в виде предисловия, как введение в тематику, обширную и сериозную, и достойную кропотливого отдельного исследования. Перейдём теперь непосредственно к замечаниям по отдельным положениям вышеуказанного поста (при этом я понимаю, что "sir-reistlin" цитирует в своём тексте другого неизвестного мне автора под псевдонимом "Калки Дас"). Следует указать на отдельные ошибочные положения, на которые вряд ли обратит внимание неспециалист, но для добросовестного популяризатора научного знания, как и для составления адекватного представления о предмете заинтересованными любителями, они важны.

Само выражение "перевод шастр", популярное даже в имеющемся русскоязычном индологической академическом и тем более околоакадемическом дискурсе, по умолчанию подразумевает, что "шастра" ― это некий ТЕКСТ (содержащий традиционные знания религиозного, философского или иного плана и дошедший до нас обычно на санскрите или пракритах), который можно взять и, пo некотором усилии, перевести. Но именно с подмены словоупотребления начинается дилетантизм, так как "шастра" (śāstra) ― это, строго говоря, не текст, а "система/комплекс знаний".

Смотрим далее. В случае древних культур, подобных индийской, следует строго разграничивать "текст" и "трактат/произведение" (по-немецки имеется прекрасная устоявшаяся пара "Text/Werk". По-русски предлагаю "трактат" либо "произведение"). В русскоязычных же публикациях обычно всегда говорится "текст", когда имеется в виду "произведение". Различия их становятся понятны, если вспомнить, что такие произведения т. н. древней или средневековой "анонимной литературы" (ср. известный термин великого немецкого индолога Пауля Хакера), как Махабхарата и др. дошли до нас в многочисленных и сильно разнящихся редакциях. Каждая такая редакция (версии, существующие в виде реальных рукописей) будет отдельным текстом (в т. ч. и пунский текст критического издания), в то время как сама Махабхарата ― это произведение, то есть величина идеальная.

Итак, мы определились с теминами "текст/произведение" и "шастра" как "система знаний". Переводить можно разве что конкретные тексты (!), относящиеся к той или иной шастре, но никак не сами шастры.

"Три уровня санскрита" (ведический, классический и эпический) или "три санскрита" ― это тоже дилетантское смешение явлений, относящихся к разным категориям. Нет таких "уровней санскрита", как нет разных "русских языков", но его исторические пласты и/или фукциональные стили. Есть периоды развития древнеиндийского языка с точки зрения языковой диахронии, самый древний и архаичный из которого ― ведический язык, также разделяемый европейскими учёными (но не самой индийской традицией!) на древневедический, средневедический и нововедический. Ведический язык под обозначением "чхандас" (chandas) кодифицирован в "Восьмикнижии" (Aṣṭādhyāyī) паниниевской традиции (ок. 5-4 в. до Р. Х.), где он строго отделяется от того языка, который гораздо позже будет называться собственно "санскритом" (первое упоминание слова samskṛta в значении "очищенного [для ритуальных целей] языка", встречается в знаменитой "Камасутре" Ватсьяяны Малланаги), а у Панини именуется просто "бхаша" (bhāṣā), то есть "разговорный язык".

Язык же санскритского эпоса, — Махабхараты и Рамаяны, традиционно приписываемой Вальмики (так же, кстати, как и язык более поздних буддийских произведений), — представляет из себя вариант (или особый регистр) древнеиндийского языка, во многом отступающий от паниниевских норм, на которые и ориентируется т. н. "классический санскрит" (т. е. язык писателей, поэтов и учёных т. н. периода санскритского ренессанса, наступающего уже в первом где-то столетии н. э. и расцветшего во времена Гуптов-Вакатаков 4-7 вв. от Р. Х., а также и всей более поздней санскритской письменности). Как раз иным из представителей индийской традиции эпический язык кажется порчей санскрита как такового, а серьёзное изучение "итихас" (itihāsa), то есть эпоса — занятием, недостойным для многоучёного носителя традиционного знания.

Для перевода текстов самых различных шастр необходимо прежде всего не владение "тремя уровнями санскрита" (как я, надеюсь, показал, такое название ― дилетантское недоразумение), но языком конкретной научной дисциплины (śāstra), с которой работает переводчик. Санскритом вообще невозможно "владеть", увы. Можно только более или менее адекватно разбираться в отдельных, б.-м. узких областях санскритологии, ― в силу как трудности и высокой "техничности", так и относительной количественной необозримости материала. Терминология отдельных научных дисциплин (шастр) может сильно разниться друг от друга. Крайне сходным, однако, будет специфический, т. н. "научный стиль" санскрита, примерно одинаковый как в трактатах по санскритской поэтологии, медицине или по философии. Особенности этого стиля, достигшего в классическое время и особенно в Средневековье необычайной тонкости, виртуозности и крайней, филигранной точности выражения, в его специфических именных конструкциях и крайне громоздких композитах, представляющих немалую трудность для интерпретатора.

Понимание особенности грамматических оборотов ведического языка, конечно, желательно, в том числе и для интерпретатора текстов философских шастр, как это ни странно на первый взгляд. Многие авторы или, шиpе, анонимные тексты философских Сутр (как например, Вайшешикасутры с комментариями Чандрананды или трактаты Мимансы и т. п.) прямо или косвенно отсылают в виде прямых цитат или скрытых аллюзий к авторитетным произведениям ведического откровения.

Владение литературным русским языком (при всей проблематичности данного термина), конечно, для переводчика с санскрита необходимо, но недостаточно. Я бы сказал, что в идеале необходимо владение не только по возможности всеми регистрами русского языка (в том числе и древнего и церковного славянского), но и владение, насколько это возможно, хорошим знанием терминологии европейских философских традиций в их историческом развитии, а также глубокими основами религиозных знаний традиций т. н. "иудеохристианского" круга.

Понятно, что идеал вряд ли достижим, однако планку необходимо действительно ставить чрезвычайно высоко. А то получится только нередкое истерическое обвинение в "христианизации" индийских текстов в плaне терминологии, особенно заметное в специфической среде европейских (и русских) необуддистов, — без глубокой рефлексии над тем, что такое хороший перевод, и без осознания его принципиальных трудностей, а иногда неразрешимых дилемм.

И в этом последнем смысле какие-нибудь тексты современного неоиндуизма вроде прабхупадовских переложений Гиты являются в лучшем случае тенденциозными (в смысле — в идеологическом русле определённых религиозных традиций) толкованиями или вольными парафразами, но не переводами в строгом значении этого слова. Передача имени Кришна или именования божества/Господа (bhagavān) "Божественной Личностью" и есть такое истолкование в свете определённой традиции. Конечно, всякий перевод тенденциозен и отражает кругозор его автора и понимание им своего материала, а также задаётся существующими уже в (целевом) языке перевода множеством коннотаций, которые скорее всего не будут полностью совпадать с коннотациями санскритского термина.

В этом последнем смысле перевод санскритского слова yogin- или yukta- как "подвижник" мне кажется гораздо предпочтительней передачи калькой "йог", хотя исходная семантика их, конечно, различается. Но кажущиеся такими знакомыми слова "йог" и "йога" способны, увы, в передаче адекватных оттенков смыслов той же "Гиты" увести по совершенно ложному направлению, сослужив как переводчику, так и, тем более, читателю (потребителю перевода) плохую службу. Всё дело в крайней многозначности и "тёмности" термина "йога" в доклассическое время, как например, в контексте индийского эпоса. И если "подвижник" хотя бы передаёт верную идею некоего духовного делания, то "йог", калькируя санскритское слово, навевает ассоциации, для европейца (русского) во многом ложные или однобокие.

Конечно, иной может быть задача переводчика — передать смыслы к-л. произведения, как они видятся какой-либо из современных индуистских религиозных традиций. В этом нет ничего "незаконного", и опора на традиционные комментарии (и даже следование их специфическим толкованиям) в свете такой интенции вполне оправдана. Однако для научной (ориентированной на понимание того или иного произведения из самого себя и из его исторического контекста) интерпретации и осторожного же научного перевода рабское следование в интерпретации традиционным комментаторам, многие из которых писали тысячелетия по написанию своего комментируемого текста, представляется методологически неверным. Для такого научного подхода необходима гигантская начитанность в текстах исследуемой эпохи (особенно параллельных) и скрупулёзное исследование трудной терминологии и специфических словоупотреблений, как например, терминов yoga-, yogin-, yukta- и т. п.

Передача термина yukta- словом "сопряжённый", хоть и в некоторой степени отражает формальную семантику санскритского слова, в смысле значения и понимания подобно знаменитой "глокой куздре": для человека неподготовленного совершенно непонятно, что за ним кроется.

Подобные переводы, иногда встречающиеся (перевод с древних языков — дело непростое), дают некоторым повод обвинять "филологов" с их семантизирующим подходом к интерпретации термина в буквализме, искажающем смысл философского высказывания. Обвинение не всегда ложное. Но дело здесь вовсе не в филологии как таковой, а в том, что для некоторых даже хороших специалистов бывает "не по Сеньке шапка": не всякий даже великолепно знающий санскритскую грамматику филолог умеет понимать философские или религиозные тексты, — даже на своём родном языке. Так же, как далеко не всякий, умеющий глубоко понимать философскую проблематику, обладает слухом к изыскам санскритской поэзии и иной изящной словесности.

Интерпретатор санскритских философских текстов, без сомнения, должен быть великолепным и глубоким филологом, знатоком различных "регистров" санскрита. Но и гораздо более того — он должен уметь понимать философский текст с его специфическим "номинальным" стилем, обладать философским типом мышления, Глубоко ложно и даже несколько опасно представление о том, что хорошее философское осмысление исследуемого материала, а не одно лишь рабское следование нюансам этимологии санскритских терминов даст читателю неудобочитаемый и громоздкий русский (европейский) перевод, а равно и хорошим литературным вкусом для приемлемой передачи смысла философских такстов по-русски (или на любом другом языке). Увы, русскоязычная философская традиция в смысле терминологии и нынешних возможностей письменной русской речи в смысле передачи оттенков философской мысли оставляет желать много лучшего (в отличие, например, от немецкой: немецкий язык, как это ни парадоксально, вообще гораздо более гибок, глубок и точен именно для философствования, чем русский).

Примером противоположной крайности сугубо философского, нефилологического перевода (а на самом деле вольно-тенденциозной интерпретации) в русскоязычном (а также и англоязычном) пространстве востоковедных наук является Щербатской с его вольными наокантианскими переложениями Дхрамакирти и др. буддийских мыслителей. Философское осмысление у Щербатского, безусловно, присутствует, а вот "переводами" его вольные переложения, по сегодняшним меркам, назвать затруднительно.

Глубоко порочным является представление, что перевод идеально осмысленного философского текста на русский (или любой европейский) язык будет непременно неудобочитаемым и громоздким. Он, конечно же, по определению не может быть лёгким, как крайне непроста сама его материя. Однако не будем забывать, что санскритский стиль средневековых учёных комментаторов или классических авторов философских трактатов, как правило, чрезвычайно прозрачен и исключительно точен в передаче смысла, — при всей, порой, "многоэтажности" его конструкций, — по временам и вообще представляя собою верх элегантности.

Любые „темноты“ изучаемого произведения будут относиться скорее всего к проблемам с конкретным изданием текста (его недостаточная "критичность", то есть неполный учёт рукописных традиций и вкравшиеся отсюда ошибки в сконструированный печатный текст), а также с недостаточным пониманием отдельных мест самим исследователем.

Теперь несколько слов в защиту нередко критикуемого Б. Л. Смирнова, известного перевoдчика Махабхараты и Гиты. Смирнов был не профессиональным санскритологом, а гениальным самоучкой, врачом по профессии. Ему можно многим попенять, но труд его тем не менее беспрецедентен, если вспомнить условия жизни в СССР в сталинское время и доступность (недоступность) книг и справочных материалов. Вменяемый ему не совсем удачный, на мой взгляд, экспериментальный перевод санскритского brahman как "Брахмо", по некотором размышлении также становится понятным.

Так, через искусственное добавление к санскритской кальке буквы "о", служащей в русском языке маркером слов среднего рода, Смирнов попытался передать средний род безличного Абсолюта, не слышный в русской кальке основы "брахман" (brahman-). Примешивается ещё и тот факт, что "н" в передаче формы именительного падежа, а не основы, в любом случае исчезает: остаётся краткий звук "а". Однако если передавать его словом "брахма", имеется опасность спутать со словом мужского рода — божеством Брахмой, которое в основе тоже звучит как brahman-, но в номинативе оканчивается в неслышный же обычному русскому слуху долгий "а", не видный на письме при передаче кириллицей. Это помимо крайней многозначности самого слова brahman, восходящего ещё к седым ведическим временам, вариации значений которого зависят ещё и от того, какой гласный несёт восходящий тон (удатту). Кроме того, говоря по-русски "брахман", можно здесь заподозрить ещё и санскритское слово brāhmaṇa, то есть священника, жреца, досл. "имеющего дело с [литургическими текстами/молитвословиями, называемыми] brahman" (грамматически — вторичное именное образование по типу "таддхита"). Раньше ведические жрецы в русскоязычной традиции назывались "браминами", теперь это обозначение устарело.

Как уже говорилось, слепое следование букве "комментаторской традиции" выдаёт в лучшем случае ученика-эпигона, но не самостоятельного, зрелого исследователя (интерпретатора) или переводчика какой-либо системы древнеиндийского традиционного знания. Подход этот амбивалентен ещё и тем, что темно само выражение "коментаторская традиция". Что конкретно за ним стоит, если опустить на мгновение благоговейный трепет религиозного адепта и включить простой здравый смысл, приправленный добротной научной рефлексией? Какая из множества, зачастую противоречащих одна другой и даже прямо враждебных, беспрестанно воюющих и полемизирующих?

Упоминание "тысячелетних цепочек учительской традиции", в определённых дилетантских или религиозных кругах знаковое, при критическом рассмотрении также лишено оснований. Всякий сколько-нибудь серьёзный специалист-санскритолог знает, сколь часто эти традиции по разным причинам прерывались, терялась как раз преемственность устных толковников, пропадали и сами тексты. Иные из них потом находились западными исследователями, издавались в виде книг и как бы заново потом открывались представителями самой же современной устной традиции. А сколько трактатов кануло в лету, оставив о себе лишь имена, названия и, в лучшем случае, несколько там и сям разбросанных цитат! Сколько текстов вообще безнадёжно забыто, и ничто не поможет их восстановить.

А сколько наизвестных ни науке, ни самим традициям вполне традиционных научных (шастрических) текстов так и лежат под спудом в многочисленных индийских государственных и частных библиотеках и собраниях в виде рукописей, так и не изданных, которые никто не изучает, о существовании которых известно лишь по случайным обрывкам сведений или вообще ничего не ведомо!

Верно то, что необходима преемственность учительства и ученичества, не столько даже в слепой передаче традиционных смыслов (порой в индийской традиции бывает и такое), сколько в самОм медленном, постепенном изучении глубинных подходов к пониманию древних текстов. Учиться учиться, но также и учить! И в этом отношении современная западная академическая традиция санскритологов, лучшие из представителей которых прошли плодотворную выучку у блестящих столпов традиции санскритских пандитов, даёт чуткому и талантливому, усидчивому студенту великолепный шанс.

Торжественное именование "сакральными" определённых групп традиционных текстов, хоть и воздымает, безусловно, сознание адепта индийской эзотерики к недосягаемых для презираемых ими филологов высотам, опять же проходит мимо самоей цели. Почему? Во-первых, далеко не всё то, что относится к системам знания (шастрам), следует понимать как "сакральное". Какая-нибудь эротическая санскритская поэзия или фривольная вычурная проза, хоть и относится к традиционой словесности, вряд ли может быть названа сакральной. Также и "наука о продолжительности жизни деревьев" (древнеиндийская "дендрология", врикша-аюрведа, расширяющая список 14 традиционных индийских источников знания, "видьястхан") не содержит в себе никакого сакрума, но лишь позитивные знания.

Во-вторых, тексты, бывшие для определённых групп или кругов священными, давали их противникам лишь повод для острой насмешки и прямого ёрничанья. Вспомним, к примеру, презрительное отношение буддийских или джайнских мыслителей к всесвященнейшим Ведам! Так что и внутри самих индийских традиций понятия "сакрального" не так однозначно, как может на первый взгляд показаться.

Любопытно, что презрительное именование некоторыми современными адептами неоиндуистских учений академических учёных "снобской диаспорой" (ехидный фрейдист не сможет тут мимоходом не заподозрить признаков комплекса неполноценности...) упускает из виду подобные же упрёки, которые сама же традиция адресует многим знаменитым санскритским учёным многознатцам-пандитам — в высокомерии и элитарности. Что ж, многие познания не могут зачастую не казаться людям, неискушённым чрезмерной образованностью, раздражающим умствованием. Далеко не всякий индийский начётчик-пандит, как и западный академический учёный, сопрягает глубокие познания с смирением, достойным высоких духом и умудрённых сердцем, становясь в самом буквальным смысле "сопряжённым"(yukta), подвижником-йогом.

Модель мудрого философа, неустанно приуготавливающегося к смерти, конечно, требует соответствия своей высокой без меры мере, однако напряжённое чаяние благого мига-кайроса, когда станешь наконец достойным и возможешь постигать сокровенные глаголы индийской премудрости, может совершенно истощить и даже вовсе подорвать душевные силы и не дать совершить то, на что способен любой основательный специалист-ремесленник средней руки, что попроще — добротно перевести и откомментировать тот или иной текст, осознавая неминуемое несовершенство своего понимания, или издать дотоле неизвестный науке трактат, введя его в оборот, да мало ли ещё что. Способствуя тем самым хоть в малой мере рассечению завесы неведения и возрастанию понимания. И в этом смысле именно филолог выполняет свою скромную роль толкователя, услужливого швейцара, откpывающего желающему и готовому услышать двери в неизведанное.

Tags: методология, наука, перевод, санскрит, традиция, университет, философия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 135 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →