Эдгар Лейтан (edgar_leitan) wrote,
Эдгар Лейтан
edgar_leitan

Categories:

Душевное, духовное, сакральное, серьёзное…



Некоторое время назад один из моих читателей заметил по поводу фотографии некоего молодого католического монаха: дескать, не знает толком, "душевное или духовное" у того выражение физиономии. "Скорее душевное, нежели духовное", — добавил чуть погодя. Я сначала даже несколько растерялся, но быстро вспомнил, что так принято выражаться у размножившихся в последние два десятилетия доморощенных знатоков "святоoтеческих писаний", классифицируя "морды лица" сограждан.


На это я спонтанно съёрничал, сказав, что улыбающееся лицо католического семинариста или монаха по определению (то есть с идейно выверенной "православной" точки зрения) не может быть "духовным", но лишь только "душевным" — и то в самом лучшем случае. В качестве же признаков "духовности" назвал предположительно следующие: всякое отсутствие тени улыбки, бескровные тонкие губы, пронизывающий рентгеновский взгляд прозорливца, нахмуренные брови, спутанные космы и седовласая брада...

Собеседник иронии не понял и шутки не принял, пылко возразив, что "над такими священными вещами ни в коем случае нельзя смеяться". А я задумался, в чём тут дело: в простом отсутствии чувства юмора и самоиронии, так свойственной многим убеждённым религиозным людям ("боголюбцам" — в терминологии 17 века), в неумении выйти за рамки предписанных (конкретной религиозной) культурой категорий/идеологем, взглянув на них со стороны, в непонимании того факта, что эти категории зависят от лежащей в их основе антропологии?..

Каждая из этих вещей требует отдельного обобщения, основанного на множестве отдельных наблюдений. Заняться этим подробно нет возможности, могу лишь высказать отдельные предположения, Памятуя, что "в каждой шутке есть доля шутки".

В основе замечания упомянутого читателя — до сих пор свойственная русской культуре философски неотрефлексированная мифологичность. Отсюда старательная внешняя стилизация многих её носителей под архаичные ("архетипические", "сакральные") образцы. Владимир Соловьёв, так желавший походить на ветхозаветного пророка, просто немыслим без длиннющей спутанной бороды и кустистых бровей (даже ещё далеко не в пожилом возрасте).

Владимира Соловьёва совершенно невозможно себе представить благообразно бритым, в ладно скроенном профессорском сюртуке, перед тем в течение многих лет смиренно и старательно учащимся у своих академических учителей искусству мышления. Наоборот, это юный гений уже полагал себя вправе поучать скучных академиков, мня неинтересным посещение их лекций, ожесточённо готовясь лишь к кандидатскому диспуту в своей одинокой келье. А. Ф. Лосев симптоматично замечает в своём очерке о Соловьёве, что эти профессора "ничему не могли его научить". А вдруг — могли, да сам гений самонадеянно эту возможность проморгал?

Из той же области (философской неотрефлексированности мифологии и связанной с нею эстетики: старательной самостилизации) — теогностические рассуждения Флоренского о магичности имени и связи его с судьбой: рассуждения, кстати, с церковно-ортодоксальной точки зрения сомнительные. Поскольку сомнительна в контексте богословских рассуждений сама Судьба.

Большинство фигур русского Серебряного века, как и предваряющие их хронологически двумя с половиной столетиями ревнители-"боголюбцы" проникнуты духом безграничной серьёзности и значения своей миссии. Эстетическим следствием всепронизывающей сакральности [эти сакральные константы в случае церковных ревнителей — "Община", а для деятелей Серебряного века — "Культура"] становится безмерная серьёзность: прежде всего в отношении самих себя. Одним из этических последствий укореняется нетерпимость в отношении идейно чуждого, так и несерьёзного.

Нынешняя "возрождённая" церковная культура, являющаяся по преимуществу именно культурой, то есть попыткой возделывания искусственно реанимированных стереотипов общественного поведения, свойственных эпохе Fin de siècle (сама "евангельская вера" в этих культурных джунглях значения не имеет, поскольку абсолютно маргинальна), возродила, кроме прочего, на сомнительном материале homo sovieticus-a жёсткую иерархичность прежней сакральности, вместе со свойственной ей этической нетерпимостью и монистичностью ценностных установок.

Отсюда глубокое непонимание со стороны называющих себя православными парадоксальной сакральности (и в этом — глубокой традиционности) деяний Pussy Riot, эту реанимированную музейную (мёртвую) сакральность нарушившими. Отсюда же всё раздражение и ненависть, изливаемые в сторону дерзнувших. Сверхсерьёзные, злые ревнители просто не понимают, что действия пуссек великолепно укладываются в то же самое византийское православие: как юродство (которое, кстати — "Христа ради"), которым русская церковная традиция так богата.

Однако одно дело благочестиво чтить Василия Блаженного или каких-нибудь современных церковных кликуш. Совсем другое — допустить, что юродство может случиться здесь и теперь, и что дышащий где хочет Дух может выбрать своим орудием кого угодно (даже феминисток в нелепых масках), а сама акция едва ли может быть воспринята иначе, нежели скандал. По определению этого самого юродства.

В самом дуализме душевного-духовного, как и в категории вынесенного здесь за скобки "плотского" лежит совершенно конкретная антропологическая модель трёхчастного человека (плоть:душа:дух), позаимствованная в стародавние времена ещё у эллинов. Вспомним Флоровского, писавшего, кажется, что "христианин обязан (или: не может не быть) быть эллинистом". Тезис, в основе которой тонкая подмена библейской веры — культурой. Причём вполне определённой, исторически законсервированной в православных церковных общинах.

В свете вышесказанного нетрудно догадаться, что из того же источника — приход многих деятелей культуры 1970-х в православие: некто иронически назвал это поколение "православными булгаковского призыва", парадоксальным образом пришедшими к вере через "Мастера и Маргариту". Демонстративный, реактивный отказ от культуры некоторых из этих неофитов во имя своеборазно понятого христианства (пример актрисы Екатерины Васильевой) лишь доказывает замкнутость сословия интеллигенции на культурных же стереотипах.

Юродство, как крайнее выражение свободы в насквозь несвободном обществе, является акультурной (в терминах кодексов — хулиганской) реакцией Духа на мёртвую музейность культурно мумифицированных экспонатов того, что ещё совсем недавно было единственным островком свободы. Однако такая реакция вольного Духа не даёт ни малейшего шанса на эстетическую её стилизацию под смертельно серьёзную "духовность".
Tags: христианство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 42 comments