Эдгар Лейтан (edgar_leitan) wrote,
Эдгар Лейтан
edgar_leitan

Об эмиграции — в себе и на себе

om

В последнее время всё больше попадается на глаза текстов с рассуждениями о различных "волнах эмиграции" и об эмигрантах. Попадалось и такое злое и довольно глупое выражение, как "колбасная эмиграция". Поскольку я уже практически всю вторую половину своей жизни живу не там, где родился и вырос, мне самому захотелось чуточку подумать, применимы ли ко мне все эти эмоциональные дефиниции "потоков", „предателей родины“ или нет. Пересчитать себя в этой совершенно чужой для меня, чуждой мне системе координат. Итак, ниже текст, сочинённый прежде всего для себя. Но, возможно, небезынтересный ещё кому-нибудь. Ведь случайности — бывают.


Будучи по своей природе результатом ненавидимой Сталиным и другими блюстителями расовой чистоты „гибридизации“ двух разных народов, а также изначально воспитанным в двух языковых кодах (а если точнее, то даже в трёх), я с довольно раннего возраста наблюдал окружающую меня советскую действительность с некоторой внутренней дистанции. Сюда добавился факт сильного христианского влияния с самого раннего детства моей латгальской бабушки, а также необходимость факт этот тщательно от враждебного окружающего мира строителей коммунизма скрывать.

Некоторые сюжетные и мыслительные повороты я как-то довольно давно описывал в своём ЖЖ-посте: "С чего начинается Родина".

При моей жизни в советском Ленинграде (хотя для внутреннего пользования, в быту, родной город всегда был "Питером") принадлежность к политически подозрительному племени прибалтов, а также чувство как бы природной сопричастности католичеству — через крещение и разного рода маленькие церковные инициации, делала из меня самим своим фактом постороннего. Тому месту, где я волею судьбы жил. Латвия и католичество были для меня оконцем в Европу, частью которой я с раннего детства себя ощущал. С советской идеологией до поры не спорил, накапливая аргументы на будущее, лелея лишь отвращение к её на каждом шагу ощущаемой лживости и двоемыслию. Кровоточащая рана проходила по самому сердцу: нисколечко не веря в коммунизм и прочую белиберду, не находил в себе детских сил активно спорить с оппортунизмом семейного окружения, резко и однозначно порвав с пионерией-комсомолией.

Когда я в 16 лет получал серпастомолоткастый, паспортистка, при известии о том, что я непременно желаю вписаться в него латышом, а не русским, долго уговаривала этого не делать: чтоб я не "портил себе жизнь и всю судьбу". Но я был непреклонен и настоял на своём. Ощущение себя в этой бравурной среде советских обывателей абсолютным чужаком и подростковое, в 14-15 лет, после смерти латышской бабушки, пробуждение живого интереса к религии, привело к тому, что я в этом же возрасте тайно ото всех стал воцерковляться, общаться в Латвии и в Питере (на Ковенском переулке) с церковными диссидентами и просто активными христианами, читать христианскую литературу, заниматься катехизацией. Пошёл было в рижскую семинарию прямо после окончания школы в 1987 году (куда меня официально даже приняли, а наезжать я стал туда много раньше, с 85-го), но ради мира с родителями решил подождать своих полных 18 лет, и ушёл в "духовку" уже после Soviet Army в 1989. Церковь была для меня в ту пору светлым образом "антимира", альтернативной действительности и синонимом духовной свободы.

Это я к чему? К тому, что мой отъезд в Латвию ещё в советское время был продиктован никакими не "колбасными" или иными гастрономическими соображениями, а исключительно духовным призванием. Католических семинарий было тогда в Союзе всего две — в Риге и в Каунасе. Да и уезжал я тогда не в другое государство, но в иноязычное окружение, которое было для меня с детство таким же родным, как и русское. С одной оговоркой: всё, что было "русским", было для меня по определению "советским", вызывая стойкую и резкую аллергию, граничащую с анафилактическим шоком.

Для несоветских же русских, о которых я тогда очень мало знал, я был, во-первых, не православным, а во-вторых, именем не вышел. Последнее я стал чётко понимать уже позже, когда, учась в семинарии, зачитывался в том числе эмигрантской русской литературой. Да и чувство родовой причастности („земля и кровь“) для меня было с детства исключительно сильным именно в Латгалии, но не в "джунглях" большого и депрессивного города-героя, носившего имя безбожного большевицкого вождя. Кстати, аллергия на советскую идеологию многократно усилилась в армии, где меня уговаривали то вступить в партию, то настаивали на том, чтоб я стал стукачём, донося о случаях дедовщины. Удалось от всего этого отбиться, но стоило это немалых нервов.

Возвращение из армии и сбрасывание с себя последней атрибутики советского человека в виде торжественного сожжения в концентрированной серной кислоте комсомольского билета, уход в Церковь, причём с внутренним убеждением, что рано или поздно непременно за христианство посадят, было невероятным облегчением и окончательным прости-прощай собственной незрелости и связанному с ней проклятому молчанию.

Потом, тоже по странному повороту призвания, последовал переезд в Каунас и жизнь в течение года с лишним в Литве, получение гражданства Латвии, дальнейшее изучение христианства, классических языков и европейской культуры. Из Литвы — в Австрию, не своей волей, но всё теми же неведомыми тайноводительными путями, на год. Та же неохватная разумом воля (или Провидение, или, внешне — цепь странных случаев) приводит на год обратно в Питер, в середине 1990-х, в качестве уже формального иностранца, вроде бы безнадёжного, потерявшего внутреннюю форму лузера.

Не имея оказии получить законченное университетское (гуманитарное) образование в Питере (уже поездивший по заграницам иностранец, к тому же без денег!), да и будучи для этого по российским меркам уже чересчур перезрелым фруктом (24-25 лет), пришлось год промучиться на не самых квалифицированных работах. И вот открывается возможность, опять же словно водительством некоего Cледящего, поехать в Вену, поступив на факультет католического богословия, а заодно и начать серьёзное изучение интересовавших меня к тому времени восточных языков, культур и религий. Воспринимал ли я это как эмиграцию? Наоборот, это был шанс, при полном отсутствии какой бы то ни было "колбасы" или денежных фантиков, — "творить волю Божию", как я её тогда искренне понимал.

И это ощущение "творение совершенно необходимого тайного" помогало относительно спокойно переносить бытовую неустроенность явного: хроническое безденежье, жизнь на правах евангельских птичек в течение многих лет. Было — "тайное" и были — книги.

Приехал я тогда в Вену уже с свободным немецким языком, причём в учебной части университета, против всех правил, не потребовали сдавать никаких формальных языковых курсов... И вот — этому последнему жизненному периоду уже более семнадцати лет. Это очень долго, и очень многое в это время происходило во внешнем, проникало внутрь, невидимо изменяя. Когда так долго живёшь где-то, обрастаешь бытом, друзьями-знакомыми, освоенным пространством, ставшим практически родным языком. Но всё это — лишь один аспект. Кто дерзнёт утверждать, что не последует очередной шёпот Наблюдающего, повелевающий всё то, что есть, оставить, двинувшись в дальнейшее неизвестное?

Получается, что я ниоткуда не уезжал "по своей воле", лишь из практических расчётов, тем более из материальных. Шёл, лишь наугад следуя тихому нашёптыванию — туда, куда дух повеет. Никакой уверенности в таких тонких материях нет и быть не может, есть лишь одна вещь, как говаривал некий мой давний ментор в Риге: "Не говорить Богу нет"...

Однако чем больше, -- громко, уверенно и зло, -- говорят о "Боге" нынешние церковно-идеологические зилоты, тем менее хочется о Нём открыто упоминать. И в Церкви, ставшей для столь многих источником жёсткой и беспощадной к противникам идеологии, хочется о Боге, а тем более о Христе, всё больше — молчать, между делом воплощая идеалы апофатического богословствования. И даже уже из такой Церкви — эмигрировать. Куда только?..

Для меня "своими", в конечном счёте, является никак не Советский Союз, а тем более не нынешняя "новая" Россия, всё более превращающаяся в уродливую диктатуру с царящим произволом „bespredel“-a, не Латвия, чья судьба, как видно — со временем превратиться в вотчину русскоязычных потомков безродных советских людей, не Европа, в своём старческом маразме спасовавшая перед полчищами новых варваров, не Азия, всё больше напоминающая грязную глобальную деревню, а — лишь этот едва слышимый и иногда на время замолкающий голос. В тихой, робкой и неуклюжей попытке следования ему нет никакой ни эмиграции, ни репатриации, но лишь медленное, непростое и бесконечное возвращение. К себе самому, к бездонности себя самого даже в самой своей смешной и жалкой примитивности и банальности, в последнем итоге — к Тому, кто "человеку ближе, чем ярёмная вена"...
Tags: apologia pro vita sua, воспоминания, исповедальное, личное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 50 comments