Эдгар Лейтан (edgar_leitan) wrote,
Эдгар Лейтан
edgar_leitan

Инстинкты, культурка, христианство и немножечко буддизма

bodhi

Уже давно меня настораживает такое расхожее замечание: "Некто мне нравится", или, наоборот, "не нравится". Если в случае "нравится" особых вопросов обычно не возникает, то когда иное лицо, не подавая конкретного повода, самим своим видом, жестами, тембром голоса или иными трудноуловимыми чертами вызывает неприязнь, хочется над этим подумать. В чём тут дело?


Особенно это имеет возможность сгуститься в случае, когда социальным контекстом таких душевных движений и непосредственного выражения является общество, чья культура — русская. Нравственный пафос русской культуры нередко в том состоит, чтобы порицать свойственный западноевропейскому культурному типу политесс: формальную вежливость, любезное обращение со случайным собеседником — как "лицемерие", противопоставляя этой искусственности -- "правду", идентифицируемую с искренним выражением своих субъективных чувств. В России любят "рубить правду", какую бы боль она ни была способна причинить, высказанная непрошенным образом ("Ты только на меня не обижайся..."). Когда некто "не нравится", это чаще всего дадут понять — угрюмым взглядом, резкой репликой, язвительными замечаниями и презрительной интонацией (конкретно сии два последних действия — особая прерогатива интеллигентов), а то и предложением "выйти потолковать" — теми, кто попроще.

В Западной Европе мне тоже порой встречались люди крайне нелюбезные, но, по моим наблюдениям, среди коллег университетского круга или людей с высшим образованием (по-немецки, "академиков", Akademiker), или студентов — это скорее редкость. Как-то раз в Питере я забылся, где нахожусь, и безмятежно улыбался каким-то своим мыслям, а заодно и сидевшим напротив гражданам. Справедливости ради следует заметить, что дело было не в университете, а в метро. Вскоре один из сидевших граждан предложил мне "дать в бубен" со словами: "Ты чё лыбишься-то?", заподозрив в моей слегка улыбающейся физии какой-то явный, направленный против него лично подвох...

Знакомые русские ребята, пару лет назад приехавшие в Вену к нам в институт из РФ на стажировку, были крайне удивлены, что их, ранее тут никогда не виданных, любезно и с улыбкой с самого первого раза встречают и привечают, водят и всё показывают в библиотеке. Я и сам уже позабыл, насколько это важно — любезные библиотекари и вообще — дpужеская улыбка здоровающихся сотрудников кафедры. Но кто-то из гостей сначала, насколько помню, от такого обращения внутренне сжался, ожидая злоумышления или корысти: "А зачем им всё это нужно?"

Помню, мой духовник в семинарии в Риге (+ RIP) отец С. говаривал мне, в очередной раз меня ругая за традиционно угрюмую моську: "Имей в виду — тебе может быть сколь угодно плохо. Плачь внутренне, пусть твоё сердце перед Богом обливается кровью. Но — сияй снаружи, улыбайся людям, неси им радость и не взваливай на них свои бремена!" Прошло довольно много лет, и немалое число из них были проведены в самых разных общежитиях и общинах (общим числом более 13 лет, если причислить сюда армейскую службу в эсэсэре), и лишь постепенно постигалась заключённая в этом совете духовника жизненная мудрость.

Одним из её плодов является попытка удержаться всякий раз, когда хочется сказать человеку, который тебя явно не любит и не скрывает этого, нечто язвительное, способное больно уколоть. Постоянноe ожидание подобного рода подвохов, и готовность на колкости отвечать лёгкой иронией или резким, остроумным сарказмом — сии суть уже невольные, амбивалентые своим нравственным качеством плоды пребывания специально в церковных общинах, большинство из которых насквозь проникнуты этим духом, — хм..., как бы политически покорректней выразиться, — correctio fraterna. Братской любви, так сказать, и взаимного увещевания...

Увы, многолетняя практика меня научила, что христианским монашеским или орденским общинам вообще свойственно перенесение реальных конфликтов, при разумном подходе вполне разрешимых с помощью умелой и прямой конфронтации между их участниками, в тускло-серую область неопределённого злоязыкого острословия и подспудного источения всех возможных смертоносных ядовитых миазмов, интриг и подсиживания, способных не одну общину довести в буквальном смысле до разделения на враждующие, смертно ненавидящие друг друга партии, до развала и почти что военных взаимных действий…

Явление, вероятно, не совсем новое, ибо и возвышенный старец Сиддхартха давным-давно предостерегал своих бритоголовых и по виду кротких последователей от "сангхабхеды", а столетия спустя и Пророк истовой веры страстных кочевников — молодую Умму от "фитны". А между ними Равви некий, странник галилейский в душевном томлении, кажется, предвидел, что быть и между его учениками разделениям...

Благоприобретённым результатом занятия в течение лет чтением и размышлениями над буддийскими и иными восточными текстами является всякий раз внутреннее движение заградить свои уста, готовые изрыгнуть нечто тонко-ядовитое, пресекая упражнения в острословии в корне. Вовсе не испытывать сложных чувств — это уже из разряда недостижимого идеала.

Каков бы ни был культурный контекст или "фоновая" культура субъекта: склонная к "рублению" или "резанию правды-матки" русская или более свойственная европейцам внешная любезность, избегающая явных острых углов, — это не отменяет инстинктивного "не нравится": чувств, совершенно иррационально по временам возникающих в отношении лиц, ну абсолютно ничем против нас формально не провинившихся.

Известный и даже навязший в зубах своей инфляцией морализаторского пафоса христианский императив о любви к врагам предполагает перенесение образа врага на внешнего деятеля, будь то явный недруг из посторонних мне или маскирующийся под справедливо делающего мне замечания "по-христиански любящего" собрата по ордену.

И если с первым, внешним, вообще no problem — это всегда явная инкарнация тёмных сил, а то и их прародителя, то видеть в собрате врага — нравственно неизмеримо сложнее, поскольку ставит под страшное сомнение собственную способность к "христианской любви" и смирению. Выдержать это возмогут не столь многие, однако такая честность и, как следствие, откровенность по меньшей мере с самим собой даёт хотя бы шанс с врагом из собратьев, из самых ближних, откровенно поговорить и примириться. Хотя и случается такое реально крайне редко.

Более "буддийский" путь (конечно, формальные начётчики переводных текстов со мной не согласятся!) — видеть врага в самом себе, себе самому, и никому другому. Такой вот солипсический императив. Самому себе быть порою крайне неприятным, полными пригоршнями пить эту неприязнь, осознавать в себе эту "тёмную сторону Луны". Нет, не учиться "любить себя дурного", как учат современные психологи. Мы и так слишком себя любим. Чем дурнее, тем более и любим, и столь многое себе прощаем: "Не виноватая я!" Наоборот — видеть, насколько ты бесконечно далёк от образа благородной личности. Насколько ты не 'phags pa ("пхак-па": благородный арья), но презренно хрюкающий phag pa ("пхак-па"!), обыкновенная свинка.

И не то, чтобы с этой удалённостью примириться, но постоянно её оплакивать. Смех над собой как рабочее состояние. Тогда все чувства, как бы спонтанно возникающие и проецирующиеся на иное из новых лиц ("не нравится!"), или на каких-нибудь неблагожелателей, будут вдруг явлены как игра бесконечных отражений пыльных клубов в тусклых зеркалах собственного сознания.

А другие, враги или "неприятные", превратятся просто в точно такие же чувствующие существа, "как и не ты", подверженные глупости, болезням, страданиям, скорой смерти и тлену. Тогда есть шанс, что из солидарности тли тленному выискрится вдруг эмпатия, отождествление и жалость. Ну, а как это в традиционных текстах называется, каждый может прочесть и сам...

Кстати, внутренний отказ принимать за чистую монету спонтанную игру собственных инстинктов и с готовностию своим чувствам следовать иной раз может постепенно привести к тому, что человека, который вначале "не нравился", вызывал настороженную неприязнь, постепенно учишься ценить и даже любить. В иной системе координат — враг стал другом.

Такой подход для меня оборачивается тем, например, что я давно разучился воспринимать людей в дихотомической схеме "нравится-не нравится". Каждый чем-то интересен. Прежде всего потому, что смертен и подвержен страданию... Правда, остаются люди, которые тебя самого не любят и дают это активно понять. Но это уже несколько иная история. Вряд ли всегда имеет смысл стучаться или ломиться в прочно запертую дверь, обнесённую колючей проволокой с пропущенным током…

В последние годы я всё меньше верю в достижения "тантрического идеализма", тако любезного сердцам западных адептов восточных учений (буддийской или индуистской тантры), и в "освобождение" индивида с помощью этих непростых учений: будто без осознания своей страстности и попытки хоть немного стать благопристойнее, человечнее, на одной лишь безудержной энергетике своего внутреннего хаоса можно куда-либо попасть, кроме как в афедрон ко всяким там "Тёмным Лордам" разных иерархических ступенек. Хотя, что тут таить — я знаю, что такие "непросветлённые" слова рекомые адепты просто спишут на мою слепоту и недостаточную идеологическую подкованность в учениях их кумиров.

Hемалое число из встречавшихся мне западных тантристов (за крайне редкими исключениями, которые я тихо храню в своей благодарной и удивлённой памяти) были людьми мало того, что социально проблематичными в быту и не весьма доброжелательными, но и крайне нетерпимыми в плане мыслительном, и не всегда самыми чистоплотными нравственно. Эгоцентричными донельзя. Что ж — модные духовные учения нередко и для того хороши, чтоб хитро маскировать человеческую несостоятельность их приверженцев высокопарными вибрациями и звонкими санскритскими речениями или переливчатым журчанием тибетской речи.

Всё это — не приговор, но некоторый слегка искусственный, заформалиненный препарат, срез собственного опыта. Препарат крови.
Tags: apologia pro vita sua, буддизм, личное, размышления, христианство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 35 comments