Эдгар Лейтан (edgar_leitan) wrote,
Эдгар Лейтан
edgar_leitan

Malēnieši и другие: к вопросу о латышской диалектологии и региональной идентичности



В связи со своим преподаванием латышского, а также регулярного общения с литовскими друзьями, коллегами и учениками, мне приходится в последние годы много читать и размышлять на тему латышской и литовской диалектологии. Меня более интересуют даже не диалекты как таковые, в их чисто чисто отвлечённом лингвистическом аспекте, но социальные и культурные аспекты их функционирования, то есть вопросы социолингвистики и "культурологии" того или иного специфического идиома.


Недавно нашёл всё на том же Ютьюбе любопытные документальные ролики про интересный латышский диалект: „malēniešu valoda/malenīšu volūda“, хоть и считающийся, по классификации М. Рудзите, "глубоким верхнелатышским" (dziļās nesēliskās augšzemnieku izloksnes), однако распространённым уже за пределами собственно Латгалии, на северо-востоке региона Видземе, вплоть до Эстонии, в окрестностях гг. Алуксне и Гулбене, хотя и соседствующих с волостями северной Латгалии.

В видеоролике представлены замечательные образчики речи тамошних местных жителей, все, к сожалению, старшего возраста, которые сами называют себя malēnieši или, на диалекте, malenīši. Название, вероятно, связано с тамошним топонимом Maliena, что может означать "Окраину". Их речь явно относится к латгальскому диалектному континууму. Я, как носитель "настоящего" латгальского языка [*хотя что это такое — это, конечно, большой вопрос: моя бабушка из центральной Латгалии, а дед из южной; сам я при необходимости говорю на наддиалектном и сознательно, тщательно архаизированном койне, с удовольствием используя редкие местные слова из любых областей Латгалии, которые по крохам удаётся собрать, а также редкие грамматические формы вроде супина, аориста и др.], воспринимаю речь этих латышских "украинцев" как "вроде-латгальский", но с явно слышимыми элементами центрально-латышского.

Сами malēnieši себя латгальцами не воспринимают, обладая своей особой идентичностью. Однако с завистью указывают на латгальцев — дескать, те сохранили свой язык, а "у нас молодёжь на диалекте почти уже не говорит". Вероятно, отличие их от латгальцев в самовосприятии, несмотря на всю языковую близость, обусловлено тем, что с 1721 г. Мариенбург входит в состав Лифлянской губернии, в то время как Латгалия до 1918 г. входила в состав Витебской губернии.

Как обычно и латгальцев, жителей алуксненского района обычно можно узнать по особому выговору, даже когда они говорят на "стандартном" центрально-латышском идиоме. Акцент этот обусловлен отличным от центрально-латышского верхнелатышским вокализмом, а особенно другой интонационной системой, с преобладанием "ломаного" или прерывистого тона, помимо падающего, и отсутствием обычного для среднелатышских говоров протяжного.

Вероятно, именно эта хроническая и, в конечном итоге, пагубная установка деятелей латышской культуры на культурную унификацию Латвии в смысле речи [*очень похожая проблема наблюдается и в Литве], несмотря на реальное огромное диалектное многообразие этой маленькой страны, желание орфоэпически регламентировать выговор каждого слова по интонационному образцу "региона трёх интонаций" (где-то в районе городов Cēsis, Valmiera и Smiltene), который в современных условиях влияния телевидения и прочих СМИ сам по себе неминуемо сужается, закономерно ведёт к чувству культурной неловкости у носителей иных региональных идиомов, когда они вынуждены говорить на "общенациональном" языке, общаясь, скажем, с жителями Риги или, к примеру, региона Курземе, которые утверждают, что латгальскую речь они, дескать, "совершенно не понимают".

У латгальцев эта застарелая неловкость перед латышами-"западэнцами" за свой природный выговор ведёт к тому, что они, стыдясь за свой язык (кстати, морфологически очень богатый, сохранивший более архаичные черты, нежели среднелатышский), начинают относиться к нему лишь как к разговорному языку, несмотря на существование достаточно старой и богатой литературной традиции и уже сравнительно высокой степени стандартизации литературного идиома, низводя его реально до уровня неряшливого бытового жаргона, обслуживающего лишь повседневное общение между "своими".

И лишь относительно небольшая часть культурно активных латгальцев, особенно из молодёжи уже постсоветского времени, понимают необходимость и дальше развивать свой литературный язык, расширяя сферы его использования, противостоя как нивелирующему влиянию "общенационального" идиома (kopnacionālā latviešu valoda), так и активно продолжающейся повсеместной бытовой руссификации Латгалии.

Мне приходилось читать русскоязычные статьи в интернете и газетах, утверждающие о латгальцах как "национальном меньшинстве", якобы "угнетаемом латышами". Понятно, что эти речи, подобные сладкому медленнодействующему яду, звучат для некоторых культурно активных латгальцев, которыx задевает упоминавшееся хроническое чувство "культурной неловкости провинциала", приятной музыкой. Однако цель этих речей вполне ясная — старое divide et impera, "разделяй и властвуй"! Объявив латгальцев "нелатышами", национальным меньшинством, можно будет требовать и особого статуса русского языка как регионального. Что в условияx нынешней Латгалии было бы медленным, но верным смертным приговором как государственному латышскому, так и латгальскому языкам. И что, к тому же, грубо противоречит старому, традиционному, ещё российско-имперских времён восприятию латгальцами самих себя (несмотря на все межрегиональные трения с латышами-"западэнцами": ср. известную диаду čyuļi и čangaļi) в качестве "витебских латышей" (infļantīši = Vitebskys latvīši), что выразилось в присоединении исторической Латгалии к остальной Латвии на Резекненском конгрессе в 1918 г., уже после распада Российской Империи.

Практически остановившееся в 2000-х по причине отсутствия финансовых средств бывшее в 1990-е гг. весьма бурным латгальское книгоиздательство, опустение Латгалии за счёт эмиграции молодёжи, дополняет безрадостную картину, склоняя к бесконечно печальным мыслям о будущем этого балтийского идиома и связанных с ним культурных форм.

В этом смысле особенности латышской региональной идентичности близких по языку родственников латгальцев, — тех, которые называют себя malēnieši, — и постепенное отмирание в языковом узусе молодёжи местного диалекта, является предупреждением чутко внимающему таким "знакам времени" ценителю редких региональных культур и языкового разнообразия. Последнее, будучи противопоставлено языковому и культурному монизму с его установкой на обязательную унификацию и, следовательно, неминуемое обеднение средств выражения личностных особенностей, являет собой и возможность развития индивидуального мышления. Каковое, в свою очередь — весьма действенная вакцина против политического тоталитаризма, предполагающего мыслительное единообразие.

С другой же стороны, оформившееся индивидуальное мышление предполагает и вырывание, выламывание за границы условностей любого рода узко-национальной идентификации, обитание в своеобразном глобализированном мыслительном пространстве. И в этом — жгучая антиномия между важностью региональной культурной идентичности с её своеобразием, необходимостью для мыслящего индивида её сохранения в качестве эмоциональной матрицы, способной для периодического душевного исцеления возвращать человека в детство, — и такой же живительной необходимостью смелого мыслительного выхода за рамки любого типа "родных" культурных парадигм, в принципиально внекультурную сферу мышления.
Tags: Латвия, Латгалия, балтистика, культура, размышления, социолингвистика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments