Эдгар Лейтан (edgar_leitan) wrote,
Эдгар Лейтан
edgar_leitan

Category:

Немного теологической герменевтики

Siluan

Один из читателей сих ЖЖ-записок прокомментировал широко известное и даже, на мой взгляд, чрезмерно растиражированное высказывание любимого мной Афонского старца Силуана ("Держи ум свой во аде, и не отчаивайся"), которое в. п. с. привёл в одном из своих ЖЖ-эссе. Вот этот комментарий: "Мне кажется, это неправильно – держать свой ум во аде. Это какой-то духовный мазохизм, причем никак не обоснованный. Если предположить, что христианство – религия уныния и тоски, тогда, пожалуй, можно и во аде, окружив себя бесами. А если мы сыны Божьи, как нам обещало Евангелие, и наследники Царства Небесного, то к чему это? Надо держать свой ум если не в раю, то хотя бы в его преддверии, стараясь взирать на ангелов и святых. А со временем увидим и самого Отца".
С точки зрения керигматической "правильности" и терминологии тут трудно что-либо существенное возразить. Однако, будучи занудным текстологом, приученным своими учителями-немцами копаться в деталях, в. п. с. не смог отказать себе в удовольствии на вопрос "Как дела?" начать на него отвечать более, чем однословно.


В своё время, будучи религиозно впечатлительным вьюношем, я зачитывался самиздатовской перепечаткой книги архимандрита Софрония о старце Силуане, где с чувством особенного озарения прочёл и этот пассаж о держании своего ума во аде. Когда добрые и проницательные ОНИ, пекущиеся о благе социалистической Родины и ея подданных насельников, послали меня беззаветно служить сей Женщине-Матери, научаясь её по-настоящему любить, в доблестные "королевские" войска, выдернув из-за студенческой скамьи после первого же курса некоего вуза, один друг "по Ковенскому" в Питере стал регулярно присылать мне за колючую проволоку военной части письма, где многими страницами были переписаны слова старца Силуана из упомянутой книги. Каковыми письмами я с упоением зачитывался, храня некоторые из них даже до сих пор.

Чтение этих писаний старца и его ученика отца Софрония в окружении советской армейской действительности со всеми её непременными атрибутами и гнетущей нравственной атмосферой комсомольского надзора и ночных дедовских игр действовало утешающе, давая надежду, что всё происходящее, несмотря на его некоторую фантасмагорическую физиономию, всё же не зря, но имеет какой-то пока неведомый мне смысл. Смысл этот, однако, я полагал не в становлении способным бесстрашно и жестоко бить морды своим ближним "настоящим мужиком" или "принципиальным советским человеком", но в чём-то ещё, трудноуловимом. Тогда я условно называл это "испытанием".

Быв же нежным цветочком, жёсткой рукой государственного садовника вырванным из тепличных условий домашней оранжерейки и без особых церемоний воткнутым в хладную почву, взращивающую "настоящих советских людей", профессиональных любителей своей многонациональной Родины и ненавистников всего идеологически чуждого, готовых по малейшему зову престарелого Большего Брата из телевизии и газет с названиями-оксюморонами "Правда", "Известия" и т. п. — "давать отпор", "все как один гневно осуждать", "клеймить ненавистью" и "говорить нет", в. п. с. в тогдашнем своём нервическом состоянии был склонен считать эти окружающие условия в их совокупности некоей репетицией ада, его преддверием. Aдом на театральных подмостках. Возможно, что именно с той впечатлительной юношеской поры один вид забора с колючей проволокой, за которой — ряды землистых лиц в одинаковых формах, заставляет до сих пор непроизвольно, рефлекторно сжиматься в горле туго перекрученный комок, иногда даже исторгая из глаз предательскую и такую "немужскую" влагу.

Теперь мне немного даже смешно вспоминать свои тогдашние повседневные мучения и мысленные страхования, но тогда всё было всерьёз. Однако к чему эта мемуарная зарисовка? К тому, что немцы называют Sitz im Leben, т. е. укоренённость [опыта] в конкретной ситуации. Мой тогдашний опыт "ада" являл собою сочетание внешне крайне стеснительных и новых для меня в то время условий, эстетический антураж несвободы (забор с проволокой и т. п.), обусловленное всем этим лабильное душевное устроение и поднимающиеся из сего призраки, являющиеся сознанию картинки уже поистине чудовищные. Так что ум (сознание) по временам находился в состояниях, которые я понимал как "репетицию ада". Иначе я просто не знаю, что значит "опыт ада". Каждый судит по своей силе или немощи. Кто-то и действительное несправедливое заключение на четверть века в лагеря, наверное, выдерживает. Мне же в моей тогдашней немощи хватило и года пребывания в относительно благополучной (если рассматривать объективно) совецкой военной части, чтобы узнать о себе, юном, много нового. А также кое-что об адских состояниях.

Так вот, читая письма старца Силуана, щедро переписанные от руки моим духовным другом и в некоторой степени даже старшим наставником, я примерял на себе это "держание ума во аде". Возможно, именно это обстоятельство позволило не "отчаиваться", несмотря на многоразличные приключения и природную склонность к пессимизму.

Итак, в "держании ума во аде" в самом по себе нет никакого мазохизма и сугубой любви к страданиям, но всего лишь осознание своей наличной ситуации и придание ей символической формы. Как когда-то говорил мне духовник, "смирение означает простое признание того, что есть на самом деле". Латинское humilitas этот батюшка толковал, как то принято в католической традиции, как производное от humus, то есть как близость к влажной плодородной почве, из которой может произрасти добродетель.

Ergo, акцент во фразе о. Силуана мне видится не на первом предложении (о держании ума во аде), но на императиве "не отчаиваться". Конечно, это при том, что мне/нам не может быть известна конкретная ситуация, при которой старец произнёс свою знаменитую фразу. Высказал ли он её применительно к конкретной нужде своего ученика? Или в качестве универсального аскетического делания?

Наверное, христианство нельзя назвать исключительно "религией уныния и тоски". Но христианство, как, кстати, и буддизм, понимает, что неотъемлемой частью осознания человеком себя в мире будет и уныние, и тоска, и много чего другого, то есть страдание во множестве его форм и проявлений. Не будь этого опыта осознания "уныния и тоски", а также недостаточности всех набивших оскомину повседневных рецептов по их изгнанию ("песню запеее-вай!"), не было бы и стремления к "окончательному пробужению" или к "Царству Божию", которое, если верить старинным текстам, положит этому страданию конец.

Мне не очень понятно, что значит стараться "взирать на ангелов и святых". То есть сама фраза из благочестивого церковного лексикона, которыми профессиональные проповедники обычно щедро кормят свою паству, разумеется, мне более чем знакома. Однако что означает она в действительности? Ни "ангелы", ни "святые" по определению недоступны для чувственного восприятия. Поэтому "взирать" на них возможно разве каким-нибудь "умственным/внутренним взором". Однако что это значит? Св. Игнатий Лойола предлагает в своих "Духовных упражнениях" чувственно представить себе все эти небесные иерархии — вплоть до складок одежды на одеяниях Богородицы или выражения Eё лица. Подобные же визуализации встречаются и в буддийской практике. Однако там они, как и подобает, признаются порождением собственного сознания человека.

Эти же чувственные фантазии и умственные построения благочестивых католических практик Нового времени велеречивый еп. Игнатий Брянчанинов клеймит, как "прелесть латынскую", однако сам тут же вполне серьёзно пересказывает содержание своих (или "Отцов") "видений в тонком сне", когда то Богородица является, то ангел, то какой-нибудь святой. Получается, что видения латынников — духовная "прелесть", то есть фантазии, обман, иллюзии, а совершенно подобные же видения синодальных православных — ни что иное, как "святоотеческий духовный опыт". Странно получается и абсолютно непоследовательно.

Можно понимать это "взирание на ангелов и святых" просто как метафору, лишённую для обычного человека опытного содержания, как, например, "сияние ярче тысячи Солнц" (при том, что и сияние одного Солнца прямой человеческий взгляд не выдерживает), и где познание возможно лишь по аналогии. И уж тем более лишено всякой опытной аналогии "вИдение Отца": ну не старика же с бородой, как на барочных картинах, себе представлять! В это будущее вИдение можно только верить. Однако меня интересует здесь не феномен веры, но опыта, а также языковой анализ богословских формул.

Из приведённых отрывочных соображений становится ясно, что в большинстве случаев так называемый "религиозный опыт" связан с овладением прежде всего текстовой материей (Писаниями, авторитетными текстами) той или иной религиозной традиции. Иначе говоря, со знакомством с её риторическими приёмами и "сигнальными фразами", не поддающимися иному анализу, кроме как литературному.

Глубоко усвоенная текстовая материя создаёт universe of meanings (это фраза геше и проф. Дж. Дрейфуса), каковая "семиотическая координатная сетка" и делает осмысленной ту или иную религиозную практику для её адепта. Именно это я имел в виду, когда писал о "текстуальности религиозного опыта". Однако смысл она будет иметь лишь для того, кто сам "начитан в традиционных текстах" (или наслышан), веря в их единственную истинность. По этой же причине никакая риторически убедительная христианская проповедь никогда не сможет убедить человека, для которого Библия — просто одна из древних литературных антологий, а не Книга книг.

По этой же причине по-своему правы (были) церковные инстанции, когда запрещали или запрещают читать нецерковную ("оккультную") литературу, опасаясь падения своей монополии на Истину и потери реальной власти в обществе. Эта литература, которая теперь всем желающим доступна, своими инаковыми моделями реальности пускает в оборот иную риторику, которая мало совместима или совершенно несовместима с библейской и святоотеческой, создавая реальный плюралистический "рынок истин", где каждый теоретически может свободно выбирать то, что выложено для обозрения на витрине.

Долгие века и даже тысячелетия христианство, по причине застарелого симбиоза с государственной властью, разучилось конкурировать со своими идейными оппонентами иначе, чем системой цензуры и запретов, поддерживаемых уголовным законодательством. Живой же опыт и его живая передача в небольших общинах ранних христиан были постепенно заменены институционализированной индоктринацией. Хорошим христианином по церковным меркам может считаться тот, кто воспроизводит "правильную" (ортодоксальную) риторику, даже толком не понимая её смысла. А умелые или даже неуклюжие ссылки на церковные Соборы (напр. Трулльский) и вообще способны оправдать любую поведенческую гадость.

Вероятно, именно по этой причине замены живого опыта в церковой жизни воспроизведением благочестивых идеологем, сопряжённых с оправданием любых общественных нелепостей и даже преступлений наличного политического режима, при полном несоответствии жизни функционёров от духовного ведомства проповедуемым евангельским идеалам наблюдается "расцерковление" (ставшее уже даже своего рода trend-ом) столь многих, сыгравших немалую роль в начальном "духовном возрождении" поздне- и постсоветской эпохи.
Tags: Церковь, религия, христианство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 151 comments